Глава 1

Кавех.

Известный архитектор из Сумеру, «эстет, обеспокоенный реальностью», сочетание высокого альтруизма, художественного перфекционизма и эмоциональной уязвимости. Он крайне принципиален, чувствителен, добр к людям и животным, но из-за своей принципиальности и абсолютного неумения управлять финансами оказался в глубоком финансовом кризисе, скрывая это под маской оптимизма.

Еще в студенческие годы Аль-Хайтам и Кавех были лучшими друзьями, работали вместе над исследовательскими проектами, оба буквально гении в своей специальности. Их отношения нельзя было описать примитивными терминами или сравнить с обычными отношениями большинства людей и студентов Академии – такое между людьми обычно не происходит.

Их отношения были неоднозначными: Кавех – идеалист, эмпат, считающий, что знания должны служить людям, Аль-Хайтам же – рационалист, ставящий логику выше эмоций. Из-за их постоянных разногласий, разного взгляда на жизнь и науку и личных конфликтов между ними всегда происходили недоразумения.

Back then

Сумерки в Академии Сумеру наступали внезапно. Золотистый свет, льющийся сквозь огромные витражные окна башни Кшахревара, резко сменялся густой, бархатистой синевой тропической ночи. В одной из малых лекционных аудиторий, предназначенной для старшекурсников, воздух был настолько густым от напряжения, что, казалось, его можно было резать скальпелем.

Повсюду царил творческий хаос: мольберты с чертежами, скомканные листы пергамента, разбросанные по полу, карандаши, циркули и линейки, тускло поблескивающие в свете единственной зажженной лампы на центральном столе.

В центре всего этого хаоса стоял Кавех.

Его золотистые волосы были растрепаны, воротник дорогой рубашки смят, а в руке он яростно сжимал чертежное перо, с которого сорвалась и упала на его же обувь жирная капля чернил. Он был воплощением оскорбленного искусства.

Где-то чуть в сторонке, за столом, заваленном книгами, сидел Аль-Хайтам. Он был пугающе неподвижен. В наушниках, отсекающих лишние звуки, он выглядел как прекрасная, абсолютно ледяная статуя. Он был полностью поглощен чтением томика по древней лингвистике, совсем не обращая внимания на хаос вокруг.

А причиной этой бури послужил их совместный проект, а точнее, его центральный элемент. Кавех потратил целую неделю на проектирование купола над общем залом!! Сложная, ажурная конструкция из разноцветного стекла, которая должна была пропускать свет в зависимости от времени суток, формируя внутри живые картины. Сумасшедшая идея сумасшедшего ученого. И что? Час назад, Аль-Хайтам, взглянув на расчеты, молча взял красный карандаш и провёл жирную диагональ через весь чертеж купола. А рядом мелким текстом подписал лишь одно слово: "Нецелесообразно".

— Нецелесообразно?! – голос Кавеха, до этого глухо рокотавший, сорвался на фальцет, эхом отскакивая от высоких сводов аудитории. Он сделал шаг вперед, чуть не сбив мольберт.

— Ты... ты просто бесчувственная машина для поглощения фактов!! Как, будучи таким бездушным, ты можешь судить о том, что целесообразно в искусстве??

Кавех был в дикой фрустрации и ярости. Как бы он не хотел быть гением своих идей, мнение Аль-Хайтама не было пустым словом, его согласие было важной частью принятия решения, тем более в их совместном проекте. Можно было позавидовать такой экспрессии. Агрессивно бегая от стола к столу, держась руками за голову и жестикулируя, пытаясь хоть как-то вдолбать этому живому камню понимание о настоящем искусстве.

Аль-Хайтам медленно, с легким, почти неслышным шелестом, перевернул страницу книги. Он даже не шелохнулся, чтобы снять наушники, хотя, очевидно, слышал Кавеха.

— Архитектура – это застывшая музыка, это служение душе человека, который будет там жить! – Кавех продолжал неистовствовать, размахивая руками, от чего тени на стенах пускались в безумный пляс. – Каждый изгиб, каждый цвет стекла – это эмоция! Это жизнь!

Подойдя к столу, он резко наклонился, вторгаясь в личное пространство Аль-Хайтама, заставляя того наконец почувствовать запах сандалового дерева и чернил, исходивший от Кавеха.

— Ты ничего не понимаешь ни в архитектуре, ни в искусстве! Здание без души – просто груда камней! – Кавех почти плюнул эти слова ему в лицо, его глаза горели отчаянным, раненым красным пламенем.

Наступила тишина. Тишина, где было слышно только сердцебиение Кавеха, да как за окном жужжат цикады.

Аль-Хайтам не поднял взгляда. Даже не дрогнул. Его палец медленно скользнул по строчке текста, заканчивая абзац. Он аккуратно заложил страницу тонкой закладкой, и, наконец, медленно закрыл книгу. Звук закрывающегося переплета прозвучал как выстрел.

Он поднял глаза. Ледяная безупречная бирюза встретилась с горящим багрянцем. Взгляд Аль-Хайтама был пустым, лишенным малейшего раздражения, и именно это было самым обидным. Он смотрел на Кавеха не как на соперника, а как на досадную погрешность в уравнении. Ужасно, просто ужасно больно, делаешь проект вроде и с другом, а эта скотина...

Аль-Хайтам слегка наклонил голову, вздохнул, и в тишине аудитории его голос прозвучал ровно, тихо и убийственно четко. Каждое слово было как удар острейшим лезвием о каждое высказывание Кавеха, до сих пор отзывающегося эхом в стенах маленького лекционного зала, разрушая его капризы вдребезги.

— Душа не удержит крышу во время бури, Кавех. И твои "живые картины" не согреют комнату, если ажурная конструкция купола приведет к потере тепла на 40%, как показали твои расчеты. Твой идеализм – это лишь попытка скрыть эстетическими прихотями отсутствие инженерной дисциплины и способности. Зданию нужна не душа, а несущие стены, которые не рухнут.

Он выдержал паузу, наблюдая, как лицо Кавеха бледнеет от унижения и обиды, пока тот впитывает буквально прямое обвинение в неумении быть инженером, и тихо проговорил:

— И вытри чернила с обуви, потом не отстираешь.

Аль-Хайтам снова открыл книгу, надел наушники, и погрузился в чтение. Для него разговор был окончен. Кавех остался стоять, задыхаясь от невысказанных слов, чувствуя, как его "душевный" проект превратился в пыль под ледяным прессом логики, которую он ненавидел. Но которую, к сожалению, он никак не мог опровергнуть.

Кавех не шевелился, он просто ощущал, как по его венам вместо крови медленно разливается холодная, густая тяжесть. Слова Аль-Хайтама – эти ровные, математически выверенные предложения – не просто разбили его "капризы". Они прошли насквозь, оставив рваные раны там, где секунду назад билось вдохновение.

Для любого другого студента это был бы просто проваленный чертеж, но для Кавеха это было предательство самого высокого порядка. Хайтам не просто критиковал расчеты, он отрицал само право Кавеха видеть мир через призму красоты. Он вырвал душу из его архитектуры, оставив в руках Кавеха лишь мертвый скелет из балок и перекрытий.

Больно.

Пальцы Кавеха, всё еще сжимавшие перо, мелко задрожали. Он посмотрел на свой чертеж – тот самый купол, который он в своих мечтах видел залитым золотом заката. Теперь, под красной чертой Аль-Хайтама, он казался ему уродливым, нелепым нагромождением линий. Хайтам заразил его своей логикой, отравил, как ядом, заставляя Кавеха сомневаться в собственном сердце.

Самым страшным было не то, что Хайтам был груб, а то, что Аль-Хайтам был единственным его мерилом правды. Единственным человеком в этой душной Академии, чье мнение имело значение. И именно этот единственный только что приравнял его мечту к мусору.

Кавех хотел кричать. Хотел швырнуть этот стол, разбить чернильницу о безупречно чистую стену, вырвать эти наушники из ушей Хайтама и заставить его – заставить! – увидеть боль в своих глазах. Но он стоял все так же неподвижно, боясь, что, если сделать хоть что–то, плотина рухнет, и он просто разрыдается прямо здесь, на глазах у этого ледяного изваяния.

Он его ненавидел. О, как он ненавидел эту невозмутимую позу! Этот спокойный ритм дыхания. Это равнодушие к чужой агонии. И одновременно с этой ненавистью в груди Кавеха расцветало горькое, удушающее осознание: он не может уйти. Он не может ненавидеть Хайтама по-настоящему, потому что тот был единственным, кто вообще заметил его чертеж. Единственным, кто потратил время на расчеты, пусть даже чтобы их разгромить. Они были связаны этой проклятой, острой как бритва интеллектуальной близостью, которую Кавех не нашел бы больше ни в одном уголке Тейвата.

Опустошение пришло внезапно, вытесняя ярость. Гнев Кавеха, до этого полыхавший ярким пламенем, вдруг осыпался серой, холодной золой. Остался один ужас – первобытный, детский страх перед тем, что его самая сокровенная часть была признана ошибкой. Признана авторитетом.

Кавех качнулся вперед. Его ладонь тяжело, бессильно опустилась на поверхность стола, прямо поверх книги Аль-Хайтама. Это не был удар борца, это был лишь жест утопающего, ищущего опору. Глухой, нескладный звук эхом отозвался в пустоте аудитории.

— Т–ты... – голос Кавеха надломился, превратившись в едва различимый дрожащий шепот, — Ты убиваешь в этом мире всё, ради чего стоит просыпаться по утрам. всхлип Ты строишь идеальные клетки, забывая, что в них никто не захочет жить.

С трудом договорив, он задохнулся, горло перехватило спазмом, а перед глазами распылились багряные пятна – первые слезы, которые он уже не мог сдержать, обожгли щеки. Слов больше не было. Не было сил даже на то, чтобы забрать свои чертежи. Да даже подумать о них.

Кавех резко оттолкнулся от стола. Он почти бежал, спотыкаясь о собственные ноги, или ему так казалось, задыхаясь от этого невидимого, ледяного давления, которое исходило от его единственного друга. Тяжелая дубовая дверь с трудом открылась, Кавех вылетел в коридор, хлопнув дверью так сильно, что звук, казалось, должен был расколоть фундамент Академии.

Но сил уйти дальше не хватило. Едва дверь закрылась, его ноги подкосились, он сполз по холодной каменной стене прямо здесь, у самого входа в аудиторию. Прижав к лицу ладони, испытывая эту несправедливую обиду, он уткнулся лицом в колени. Тихие, рваные всхлипы заполонили пустой коридор – звук ломающегося золота, который никто не должен был слышать.

Тем временем, внутри аудитории Аль-Хайтам оставался неподвижен. Он не вздрогнул от грохота двери. Он даже не сразу убрал руку с того места, где только что лежала ладонь Кавеха. Он продолжал смотреть в свою книгу, но буквы внезапно перестали складываться в смысл. Они стали просто смазанными значками на бумаге.

Он медленно опустил руку, и, впервые за весь вечер, снял наушники. Положил их на стол, прямо поверх "нецелесообразного" чертежа. Его взгляд и пальцы на мгновение задержались на красной линии проведенной им же. Он всегда считал, что истина стоит выше чувств, но сейчас, слыша звука за дверью, Аль-Хайтам ощутил пугающий диссонанс. Его логика безупречна, но... результат катастрофический.

Его взгляд потерял холод, но стал непрозрачным. Взгляни кто ему в глаза сейчас – невозможно было бы определить, что же за этим взглядом скрывается. Хайтам поднял глаза, посмотрев в сторону двери. Сдержанно вздохнув, встал, и осторожно, почти беззвучно пошел к двери.

Хайтам остановился у самого порога, глядя на дубовые доски. Его ладонь непроизвольно поднялась и замерла в сантиметре от ручки. В этом жесте было всё: и его неспособность к открытой эмпатии, и его отчаянное, глубокое спрятанное желание защитить этот хрупкий, нелепый "мир с душой", который Кавех так яростно пытался построить.

Он закрыл глаза, и в темноте перед внутренним взором всё еще стояло лицо раненого Кавеха, и ментально произнес самому себе: — Дурак...

Если Кавех сейчас перестанет плакать и просто уйдёт... если он решит, что Хайтам действительно "убивает всё, ради чего стоит жить"... то в этом идеально выверенном, логичном мире Аль-Хайтама погаснет единственный источник света, который он, при всей своей гениальности, так и не смог до конца изучить. И что важнее, не смог бы заменить ни одной книгой из библиотеки Академии.

Он так и остался стоять у двери, слушая каждый всхлип, записывая эту боль в свою память, как самую важную и самую нелогичную ситуацию в его жизни. Он не мог позволить себе оставить Кавеха одного в этой тишине, но он и не умел утешать. Тихо присев возле двери, оперся спиной о холодную стену, где прямо за ним сейчас сидит и разрушается погасший Кавех. Вздохнул, задаваясь тяжелым вопросом, что же делать дальше, поднял голову, оперевшись затылком о холодную стену, и тогда же погасла керосиновая лампа, та единственная, стоявшая в центре лекционного зала.