...Они стояли плечом к плечу – "рационалист" и "идеалист", связанные этой нелогичной, острой как бритва близостью, ожидая финала своей самой главной дуэли.
Пауза затянулась настолько, что Кавех начал слышать звон в ушах. Пятеро мудрецов переглядывались, обмениваясь короткими, непонятными жестами, пока наконец председатель не кашлянул, возвращая себе голос.
— Мы не можем игнорировать тот факт, – начал он, и в его тоне слышалось едва скрываемое раздражение человека, вынужденного признать чужую правоту, — что ваша работа нарушает привычные протоколы Академии. Нам претит сама мысль о том, что архитектура должна зависеть от "художественных перформансов", Однако...
Он сделал тяжелую паузу, глядя на безупречные расчеты Аль-Хайтама, которые теперь казались неоспоримым приговором их собственному скепсису.
— Однако результат пугающе стабилен. Это первая работа за десятки лет, где инженерная точность Хараватата и эстетика Кшахревара не уничтожили друг друга, а сплелись в нечто жизнеспособное. Мы признаем этот проект "экспериментальным прецедентом". Вы прошли защиту
Кавех почувствовал, как пальцы Аль-Хайтама, которые он всё еще сжимал под столом, едва заметно расслабились, позволяя Кавеху наконец выпустить его руку. Облегчение было настолько сильным, что Кавех едва не сполз на пол прямо там, на кафедре.
Последующие несколько дней прошли как в густом тумане. Разгрузка после такого эмоционального пика была болезненной. Кавех почти не выходил из своего пустого родительского дома, пытаясь переварить случившееся и осознать, что он больше не "неудачник с карикатурными идеями". Ну, хотя бы на время. Хайтам же, напротив, исчез в недрах библиотеки Хараватата, словно их ночная сцена и совместный триумф были лишь внезапной кляксой в его расписании.
Но Академия продолжала свою невидимую работу. Коллективное решение мудрецов принималось долго и мучительно. Они взвешивали все их предыдущие совместные проекты, пытаясь понять, как два столь разных гения умудряются создавать структуры, которые физически крепче всего, что строилось по отдельности.
Логика победила даже предвзятость: если этот союз дает такие плоды, его нужно сохранить в контролируемой среде.
тем временем
Следующие семь дней превратились в странную, затянувшуюся паузу, которую каждый из них заполнял по–своему. Кавех вернулся в тишину родительского дома, где пыль на заброшенных чертежах теперь казалась ему не признаком упадка, а лишь временным слоем на пути к чему–то новому. Он часами сидел в гостиной, рассматривая идеально выверенные линии Хайтама на их общем проекте, и всё никак не мог сопоставить ту ночную нежность с образом "невозмутимой скотины", которой Хайтам привык казаться. Его "эмоциональная уязвимость" и природный перфекционизм заставляли его бесконечно прокручивать в голове каждое слово записки, пытаясь найти в ней скрытый смысл или хотя бы тень вчерашней теплоты.
Аль-Хайтам же с головой ушел в академическую рутину, вновь превратившись в "ледяную статую", которую не трогали ни шепотки студентов, ни косые взгляды мудрецов. Он исправно посещал лекции и пропадал в библиотеке, но иногда ловил себя на мысли, что тишина без яростных всплесков Кавеха о "душе здания" кажется ему... неполной. Его логика подсказывала, что конфликт исчерпан, но иррациональное ожидание следующего "спарринга" заставляло его чаще обычного поглядывать на двери аудиторий.
Они не искали встреч, словно боялись разрушить то хрупкое равновесие, которое возникло между ними в ту ночь в пустом зале. Пока мудрецы за закрытыми дверями решали их судьбу, они оба существовали в странном лимбе – между вчерашней болью и завтрашней неизвестностью.
Новость застала их обоих врасплох спустя неделю. Кавеха вызвали в административный корпус прямо посреди его попыток привести в порядок старые чертежи, а Аль-Хайтама – в разгар очередной лекции.
Они столкнулись у дверей кабинета секретаря. Кавех выглядел заспанным и встревоженным, Аль-Хайтам – раздраженным из–за прерванного дела.
— Опять что–то не так с расчетами? – нервно прошептал Кавех, поправляя заколку — С ними всё в порядке. Скорее всего, это бюрократическая волокита со сдачей архивов, – холодно отозвался Хайтам, пока его взгляд на секунду задержался на усталом лице друга.
Но вместо выговора или бумаг секретарь молча положил на стол тяжелый латунный ключ с печатью Академии.
«За исключительные заслуги и в целях дальнейшего междисциплинарного сотрудничества, – секретарь произнес это так, будто читал некролог — Академия выделяет вам жилое пространство из своего фонда. Обычный дом, в шаговой доступности от башни Кшахревара. Это жилье передается вам в совместное пользование для продуктивной работы.»
Кавех замер, глядя на ключ. Это был не «лабораторный фонд» и не «мастерская». Это был реальный, настоящий дом для жизни. У него, человека, скрывающего финансовый крах под маской оптимизма, теперь была крыша над головой, которую не могли отнять кредиторы.
Аль-Хайтам первым протянул руку и забрал ключ. Его лицо не дрогнуло, но он не спешил убирать его в карман, позволяя холодному металлу коснуться ладони.
— Нам выделили дом? – переспросил Кавех, и его голос снова дал ту самую фальцетную трещину, но на этот раз от изумления. — Нам обоим?
— Очевидно, комиссия считает, что моё присутствие – единственный способ удержать твой идеализм от превращения в очередную груду камней, – бросил Хайтам, уже разворачиваясь к выходу. — Иди собирай вещи, Кавех. Не думаю, что в твоем нынешнем жилище есть что–то, что стоит долго упаковывать.
Ну больной, ну, ну как его назвать? Будто не получил внезапно целый дом, а протсо зашел в лифт в ожидании нужного этажа. Просто взял, ушел. "Собирай вещи".
Он шел впереди, как и всегда, но на этот раз Кавех не чувствовал ярости. Он смотрел в спину этого ходячего компьютера и понимал: их "дружба–дуэль" только что получила несущие стены, которые, кажется, не собирались рушиться.
На удивление, никто из них не соглашался, и не отказывался. Оба приняли дом, как будто они и должны были жить в нем вместе. Да и вообще, не смотря на холодность и эгоцентричность Аль-Хайтама, он не мог при такой возможности оставить Кавеха самого в старой развалине, которуой и так скоро придется лишиться из за долгов.
Неделя, последовавшая за триумфом в зале заседаний, напоминала затяжной прыжок в неизвестность. Гул зала и холодные взгляды мудрецов остались позади, сменившись тяжелой, почти осязаемой тишиной сборов.
Тот, кто привык одухотворять безжизненные формы, теперь медленно бродил по комнатам своего старого жилища, собирая осколки прошлого. Каждое перо, каждый пожелтевший черновик казались ему неподъемными – он паковал годы своего упрямого нежелания признавать поражение перед жестокостью мира. Его руки, еще недавно дрожавшие от унижения перед комиссией, теперь действовали механически, пока разум пытался осознать: он больше не прячется от кредиторов в тени былых заслуг.
Кавех собирал вещи медленно. Он упаковывал чертежи, кисти и остатки дорогой бумаги, чувствуя, как каждый предмет тянет за собой воспоминания о неудачах и одиночестве. В пустых залах его старого дома он ощущал себя предателем собственного одиночества.
Жить с Аль-Хайтамом означало добровольно запереть себя в одной клетке со своим самым жестким критиком, с тем самым "рационалистом", который видел в его искусстве лишь "погрешность в расчетах".
Спустя день, Хайтам пришёл к Кавеху в родительский дом, наконец вытянуть его из этого адского жилья.
Когда дверь скрипнула, Кавех даже не вздрогнул. Он сидел на одном из нераспакованных ящиков, окруженный тенями и запахом старой бумаги, который в этом доме казался вечным. Аль-Хайтам стоял на пороге, за его плечом висел плотно набитый рюкзак — молчаливое свидетельство того, что решение принято окончательно и бесповоротно.
Он лишь окинул взглядом холодный зал, где творческий порыв Кавеха безнадежно тонул в бытовом хаосе и одиночестве. Для него этот визит не был актом милосердия в привычном понимании, скорее необходимой мерой по устранению факторов, мешающих их общей работе.
— Твой багаж превышает разумные нормы, но, полагаю, спорить об этом сейчас – лишь очередная потеря времени, – он подошел ближе, и его шаги гулко отозвались в пустом помещении. Хайтам не протянул руку для утешения, но сам факт его появления в этой среде обитания, значил больше, чем любая из его записок.
Кавех медленно поднялся, чувствуя, как внутри него что–то окончательно сдается. Он уставше оставляет мыслительный процесс в этих потрескавшихся стенах, и с тяжелым вздохом забирает свои две сумки набитые старыми чертежами и некоторыми личными вещами, и идет к выходу. Последний раз оборачиваясь, посмотрел на старое но родное место, и уронив скупую слезу, то ли от счастья, то ли от грусти, потянул с собой Хайтама, не говоря ничего.
Даже не закрыв дверь, они ушли, медленно шагая в сторону Академии в поисках нужного дома. Аль-Хайтаму как будто было вообще фиолетово на всё происходящее. А Кавех идет, и испытывает, с одной стороны счастье жить вместе с кем нибудь. И не просто "кем нибудт", а с ним. Медленно но верно он отпускал все неприятные мысли, ностальгию и страхи от долгов, не осознавая что всё это время держал его за руку.
Аль-Хайтам легко держал его руку, – единственное проявление его неравнодушия
Подойдя к нужной двери, Хайтам достал ключ, и несвойственно вздохнув, посмотрел на Кавеха.
— Когда мы станем сожителями. На что ты рассчитываешь?, – спросил Хайтам, будто искренне беспокоясь, пока неясно о чем
— На что я рассчитываю?, – тихо промямлил Кавех, всё еще оглушенный своими же мыслями. — Ни на что. Я просто надеюсь что... что у меня будет крыша над головой. А если мы не уживемся..? – со спокойствием спросил Кавех
— Значит не уживемся, – твердый суровый ответ последовал без раздумий. Кавех вздохнул в ответ, и молча посмотрел на ключ.
— Идём, – подбадривающе сказал Аль-Хайтам и вставив ключ в замочную скважину, провернул до щелчка
Комментарии