...Кавех осторожно взял чашки, чувствуя их прохладу. Он понимал, что Хайтам снова нашел "логичное" оправдание, чтобы не казаться добрым, но этот маленький жест среди бесконечных споров о рисе и масле ощущался как маленькое перемирие.
Путь от Большого базара к их новому дому был пропитан запахами разогретого за день камня и цветущих сумеречных роз. Солнце уже лениво сползало за горизонт, окрашивая шпили Академии в густой, почти багряный оттенок. Аль-Хайтам шел впереди, неся тяжелую сумку с продуктами так легко, словно в ней были не килограммы зерна и овощей, а пустые листы пергамента – его шаг оставался математически выверенным, в то время как Кавех, прижимая к груди две новые керамические чашки, то и дело спотыкался, засматриваясь на игру света в подворотнях
— Перестань так вцепляться в эту керамику, – не оборачиваясь, бросил Аль-Хайтам, его голос ровно разрезал теплый воздух. — Вероятность того, что ты уронишь их прямо сейчас, выше, если твои мышцы будут в постоянном гипертонусе. Расслабься.
— Это называется «бережное отношение», Хайтам! – Кавех возмущенно фыркнул, но инстинктивно поправил хватку. — Тебе не понять. Для тебя это просто сосуды для пополнения водного баланса, а для меня – первая деталь, которая сделает это холодное нагромождение арок похожим на место, где живут люди.
— Это здание – жилой фонд Академии, а не твоя личная галерея, — парировал Хайтам, сворачивая в сторону их улицы. — Его функция – обеспечивать покой и условия для работы. Всё остальное – визуальный шум.
Когда ключ с мягким щелчком провернулся в замке, дом встретил их тишиной и запахом, который Кавех уже начал запоминать. Золотистый свет из окон в гостинной стал гуще, заливая помещение глубоким медным цветом. Хайтам пошел прямиком на кухню, оставив сумку на массивном деревянном столе, который явно видел лучшие времена еще до рождения нынешних мудрецов.
— Итак, – Хайтам методично начал выкладывать продукты: мешок риса, дешевое масло и те самые «безвкусные» помидоры, вызвавшие у Кавеха почти физическую боль на базаре. — Мы потратили на сорок минут больше чем я планировал из-за твоих дискуссий с торговцем посудой. Логично предположить, что ужин должен быть максимально быстрым в приготовлении, и рис с маслом – вполне рациональный выбор
Кавех замер в дверном проеме, глядя на этот кулинарный аскетизм. Его эстетическая натура, подпитанная воспоминаниями о вкусе настоящего Фаттеха из родительского дома, взбунтовалась.
— Рис с маслом? – Кавех медленно поставил чашки на край полки и решительно подошел к столу. — Ты хочешь сказать, что после такого дня мы просто съедим пустой безвкусный рис? Нет уж, уйди с дороги. Если ты купил этот «пластиковый» овощ, я хотя бы попытаюсь вдохнуть в него жизнь с помощью специй, которые по счастливому стечению обстоятельств завалялись у меня в сумке после какого нибудь из походов на базар еще когда–то.
— Твои «закрома» – это две мятые бумажки с остатками кумина? – Хайтам приподнял бровь, но все же отошел к краю стола, доставая из кармана книгу по древней лингвистике. — Хорошо. Если ты готов инвестировать свое время в то, что через пятнадцать минут превратится в пищевой комок, я не буду препятствовать.
Кавех ничего не ответил. Он яростно засучил рукава своей рубашки, и на кухне, до этого хранившей академическое безмолвие, начался настоящий хаос: стук ножа о доску, шипение сковороды и приглушенное бормотание архитектора о том, что «некоторым людям стоило бы запретить подходить к прилавкам с овощами». Аль-Хайтам же, прислонившись спиной к косяку, открыл книгу на заложенной странице, создавая вокруг себя непроницаемый кокон тишины, который Кавех так отчаянно и безуспешно пытался пробить каждым своим движением.
Кавех с несвойственным ему остервенением кромсал те самые «пластиковые» томаты, пытаясь превратить их в некое подобие густого соуса. В его представлении обычный рис, предложенный Хайтамом, был оскорблением для их первого ужина в новом доме, поэтому кухня быстро заполнилась паром, запахом поджаренных специй и хаосом из открытых баночек и испачканных ложек. Аль-Хайтам, не выдержав этого кулинарного перформанса, молча удалился в гостиную, надеясь, что тишина и пара страниц древней лингвистики заглушат шум борьбы архитектора с реальностью
Прошло двадцать минут. Когда Хайтам вновь переступил порог кухни, его встретила картина абсолютного деструктивного процесса: на столе не осталось свободного места от очисток и пролитого масла, а Кавех, раскрасневшийся и взъерошенный, всё еще яростно помешивал что–то на сковороде.
Медленным, почти театральным движением Хайтам снял наушники, и звук шипящего масла ворвался в его личное пространство
— Я полагал, что инвестиция времени в твою «эстетику» принесет дивиденды в виде готового блюда, а не архитектурного плана из овощных обрезков, – голос Хайтама прозвучал убийственно ровно. — Мы вернулись с базара на сорок минут позже моего графика, и сейчас я констатирую задержку еще на двадцать. Твоя иррациональная вредность превращает обычный прием пищи в бесконечный долгострой.
Кавех резко обернулся, сжимая в руке лопатку как карающий меч. Его золотистые волосы окончательно растрепались, а в глазах чуть не вспыхнуло то самое пламя, которое Хайтам однажды увидел видел в Академии
— Долгострой?! Я пытаюсь спасти этот вечер от твоего безвкусного существования! – вскрикнул Кавех, — Ты мог бы просто сидеть в своем «склепе» и ждать, но нет, тебе нужно прийти и препарировать мой труд своими сухими цифрами!
Он так активно жестикулировал, защищая свою уязвленную гордость, что в порыве экспрессии задел локтем длинную ручку сковороды. Тяжелый металл скрежетнул по плите, и прежде чем кто–то успел среагировать, сковорода накренилась. С сочным, хлюпающим звуком вся подлива, над которой Кавех так бережно трудился, выплеснулась на пол, расплываясь по светлой плитке ярким, безнадежным пятном.
На кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и тяжелым дыханием Кавеха. Аль-Хайтам лишь прикрыл глаза и издал долгий, тяжелый вздох, который был красноречивее любого обвинения. Кавех же застыл, глядя на плод своего вдохновения, превратившийся в мусор у его ног; его лицо побледнело, а пальцы мелко задрожали от смеси ужаса, голода и закипающего гнева.
Секунды затишья после падения сковороды были короткими, но оглушительными. Кавех стоял неподвижно, глядя на красную лужу у своих ног, и в его голове в это мгновение проносились тысячи невысказанных оскорблений, переплетаясь с горьким осознанием собственного поражения.
— Это... это всё ты! – наконец взорвался он, резко вскидывая голову. — Если бы ты не пришел сюда со своими секундомерами и графиками, я бы закончил всё вовремя! Твое присутствие в этой комнате само по себе является деструктивным фактором!
Аль-Хайтам не шелохнулся. Он лишь чуть сильнее скрестил руки на груди, наблюдая за тем, как Кавех, по своему обыкновению, начинает агрессивно жестикулировать, выплескивая накопившуюся эмоциональную накипь. Для рационалиста это было предсказуемой реакцией: когда идеализм Кавеха разбивался о реальность, тот всегда искал внешнюю причину, чтобы не признавать собственную неорганизованность
— Твоя попытка переложить ответственность за свою нелепость на меня лишена логического зерна, – ровно ответил Хайтам, намеренно поддерживая этот спор, давая другу возможность разрядиться через привычный конфликт.
— Нелепость?! Ты просто невыносим! – Кавех шагнул вперед, яростно указывая пальцем на разлившуюся подливу. — Я потратил на это последние силы, я хотел, чтобы здесь было хоть что–то, кроме твоей ледяной пустоты!
Когда Кавех сделал еще один неосторожный шаг, едва не наступив в скользкое месиво из томатов и масла, тон Аль-Хайтама внезапно изменился. Он стал тише, но в нем прозвучала странная, почти опасная предостерегающая нота.
— Успокойся, Кавех, – произнес он, инстинктивно сделав короткое движение рукой, словно пытаясь удержать его на месте. — Твоя экспрессия сейчас нецелесообразна и опасна. Еще пара таких взмахов, и ты не только вывернешь всю сковородку на пол, но и разобьешь плитку, которую Академия вряд ли позволит тебе заменить за счет «творческого порыва».
Он на секунду задержал взгляд на разгоряченном лице архитектора.
— Не хватало тебе ещё подскользнутся, и убится прямо здесь прямо у меня на глазах, украшая это итак красное томатное пятно своей кипящей кровью.
Кавех замер, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд был прикован к опасному багряному пятну у самых носков его обуви. Он постоял так пару секунд, чувствуя, как ярость сменяется глухим, изматывающим бессилием. С коротким, сдержанным и рваным вздохом он едва слышно прошептал:
— Ты просто невыносим...
Он тяжело взялся за голову, утирая со лба выступившие капли пота. Плавно оборачиваясь, чтобы в очередной раз выразить своё возмущение, Кавех внезапно очнулся: характерное шипение и запах поджаривающейся крупы напомнили ему, что остальная еда всё еще стоит на огне и уже почти подгорает. В одно мгновение весь конфликт, все обиды и пафосные речи будто исчезли, уходя на задний план перед лицом новой катастрофы
— О Малая властительница Кусанали, еще и это! – вскрикнул он, срочно хватаясь за лопатку.
Кавех принялся лихорадочно мешать содержимое сотейника, стараясь спасти ужин. Он двигался ловко, обходя разлитую подливу прямо возле плиты, хотя его движения всё еще выдавали нервное напряжение.
— Из–за тебя сейчас вообще всё пропало бы, – бурчал он себе под нос, не оборачиваясь. — Если бы я не вспомнил вовремя, мы бы остались даже без этого несчастного риса!
Аль-Хайтам на эти обвинения отреагировал почти нейтрально. Он остался стоять у косяка, но его взгляд теперь был сосредоточен исключительно на ногах Кавеха, которые опасно балансировали в сантиметрах от скользкого соуса. Хайтам молча следил за каждым шагом архитектора, который, судя по его хаотичным движениям, уже напрочь забыл о разлитом скольком пятне
Когда, наконец, последняя кастрюля была снята с плиты, Аль-Хайтам отошел от двери и молча присел за стол. Со звучным вздохом он позволил своим плечам опуститься, пытаясь унять внутреннее раздражение, вызванное отсутствием еды и бесконечным потоком проблем, которые Кавех создавал буквально на ровном месте. Он закрыл глаза, на мгновение возвращая себе привычное состояние полной атараксии, пока на кухне постепенно оседал пар и затихало ворчание его сожителя
Кавех отошел от плиты и сняв сковороду, где осталось совсем немного соуса – густого, ароматного, пропитанного специями, которые Кавех так ревностно защищал.
Он молча разложил по тарелкам идеально отваренный рис, жемчужные зерна которого еще исходили паром. Распределяя остатки подливы, Кавех на мгновение замер, глядя на порцию Аль-Хайтама. Внутренний перфекционист и неистребимый альтруизм взяли верх над недавней обидой: он рассудил, что Хайтам, будучи крупнее и потратив больше сил на их «интеллектуальную дуэль» и поход на базар, нуждается в энергии больше. К тому же, это был его негласный способ извиниться за беспорядок, не произнося этого вслух. Он выскреб бóльшую часть содержимого сковороды в тарелку сожителя, оставив себе небольшую кляксу из соуса.
Оставив грязную посуду и овощные обрезки на рабочем столе – яркое свидетельство недавней бури. Кавех перенес блюда на обеденный стол, расставил приборы с той же тщательностью, с какой выверял ажурные конструкции своих куполов, и сел напротив Хайтама.
На кухне воцарилась вязкая, камерная тишина. Усталая, обволакивающая их обоих после долгого дня. Среди окружающего их беспорядка этот маленький пятачок чистого стола казался единственным островком стабильности
— Приятного аппетита, – тихо, почти бесцветно произнес Кавех.
Смертельно уставшим видом он взял ложку, зачерпнул рис с остатками подливы и поднес ко рту, втайне надеясь, что его кулинарные усилия не превратились в нечто несъедобное из-за спешки и стресса.
Аль-Хайтам тем временем медленно опустил взгляд на свою тарелку. Он сразу заметил, что его порция выглядит значительно богаче и насыщеннее, чем та, что стояла перед Кавехом. Его аналитический ум мгновенно зафиксировал эту иррациональную щедрость, но он не произнес ни слова, лишь на мгновение задержав взгляд на лице архитектора, прежде чем тоже взять ложку. Хайтам молча принял этот жест, понимая, что в их странном сожительстве некоторые вещи лучше оставлять без комментариев, чтобы не разрушить то хрупкое равновесие, которое только что установилось в этом пыльном, но теперь уже общем доме.
Обеденный стол погрузился в спокойную, размеренную тишину, прерываемую лишь тихим перестуком столовых приборов о керамику. Кавех, несмотря на усталость и недавнее потрясение, сам удивился тому, насколько удачным получился вкус, но у него попросту не осталось эмоциональных ресурсов, чтобы как–то отреагировать на это внешне. Аль-Хайтам ел быстро и сосредоточенно, методично поглощая калории, в которых так нуждался его организм
Когда тарелки опустели, Хайтам отложил ложку и поднял взгляд на Кавеха.
— Это было приемлемо, – произнес он своим обычным сдержанным тоном. — Признаю, жаль, что часть подливы оказалась на полу. Она действительно сделала без того вкусный рис еще вкуснее.
В глубине души он снова зафиксировал тот факт, что Кавех отдал ему большую часть соуса, но, верный своей натуре «рационалиста», оставил это наблюдение без словесного выражения. Как только Кавех, повинуясь привычному порыву, потянулся, чтобы собрать грязную посуду, Хайтам перехватил его руку, мягко, но твердо отстраняя её.
— Я сам займусь этим, – констатировал он, забирая тарелки. — Иди отдыхай.
Кавех, слишком измотанный для нового спора, лишь молча кивнул, и поднялся со стула, хотя его гордость не хотела просто так сдавать свою инициативу позабоиться. Оставив архитектора приходить в себя, Хайтам направился к мойке. Бросив короткий взгляд на разлитое пятно, он быстро оценил масштаб работ и подобрал наиболее эффективный способ очистки плитки, чтобы не оставить следов жира.
Закончив с посудой и методично ликвидировав последствия кулинарной катастрофы на полу, Аль-Хайтам вернулся обратно в гостиную.
В доме воцарилась та особая ночная тишина Академии. Кавех всё еще сидел на диване в гостиной – он выглядел окончательно опустошенным, – его «художественный перфекционизм» и «эмоциональная уязвимость» после вечерней бури на кухне сменились тяжелой, сонной апатией
Хайтам остановился посреди комнаты, глядя на то, как золотистая макушка архитектора медленно клонится вниз. Вечер окончательно уступил место ночи, и в просторной гостиной стало зябко. Холод прокрадывался под одежду, напоминая о том, что дом еще не обжит и не согрет человеческим теплом
— Пора заканчивать этот день, – негромко произнес Аль-Хайтам, и его голос, лишенный привычного сарказма, мягко отрикошетил от высоких сводов. — Дальнейшее бодрствование нецелесообразно. Я спать.
Кавех вздрогнул и поднял глаза, мутные от усталости. Он попытался расправить плечи, возвращая себе крупицы гордости. Он поднялся, и они направились к винтовой лестнице, ведущей на второй ярус. Когда они достигли коридора, разделяющего их комнаты — «склеп» Хайтама на западе и «золотой ларец» Кавеха на востоке, — наступил тот самый неловкий момент перехода от общего к личному
Кавех остановился у своей двери, уже взявшись за ручку
— Эй, Хайтам, – тихо позвал Кавех, и его голос снова дал ту самую фальцетную трещину, но на этот раз от неловкости. — Спасибо. Ну, знаешь... за то, что помог разобрать свитки. И за... за пол
Аль-Хайтам замер у своего порога. Он медленно обернулся, и его взгляд, обычно пустой и лишенный раздражения, на мгновение стал прозрачным. Он сделал шаг назад, сокращая расстояние между ними в пыльном коридоре. Его рука непроизвольно поднялась и на секунду замерла, прежде чем он осторожно поправил выбившуюся золотистую прядь на лбу Кавеха – несвойственный ему тактильный жест, который он уже совершал однажды в коридорах Академии. Он слегка улыбнулся на мгновение, а потом тихо вымолвил
— Не забивай голову. Просто закрой окно, я не собираюсь завтра слушать твой кашель, – проговорил он, снова покрываясь льдом и излучая холод, и направился в сторону своей комнаты, больше не останавливаясь, и скрылся за своей дверью.
Кавех замер, шокированный этой иррациональной теплотой, исходящей от человека, который умел превращать мечты в пыль. И этот конраст, просто сразу ушёл.
— Дурак... – проговорил Кавех себе под нос, и скрылся за своей дверью.
В комнате Кавеха вечерний воздух, всё ещё хранивший дневное тепло, смешивался с ароматом старого дерева и пыльных свитков. Он стянул с себя тяжёлую накидку, аккуратно вешая её на спинку стула, и его движения были непривычно медленными. Пальцы всё ещё помнили мимолётное касание Хайтама, и это ощущение мешало сосредоточиться на простых бытовых задачах. Кавех расплел свои золотистые волосы, позволяя им рассыпаться по плечам, и на мгновение замер перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение – уставшее, с покрасневшими от дыма и психов на кухне глазами, но уже не такое потерянное, как несколько часов назад.
Он устало повернулся к кровати, готовый наконец провалиться в беспамятство сна, но замер, осознав масштаб своего бытового фиаско. Постельные принадлежности, которые Аль-Хайтам так методично помог вытащить из хаоса вещей, лежали на матрасе уродливым, нераспакованным комом. Никто не надевал их на кровать и не приводил в порядок, пока он тратил силы на кулинарные сражения. Издав приглушенный стон, Кавех принялся дрожащими руками натягивать простыню, чувствуя, как каждая мышца отзывается сильной усталость.
Когда он наконец лег, вытянувшись на жесткой поверхности, в голову ударило новое, еще более горькое осознание: подушки не было. В суматохе сборов из родительского дома он совсем забыл о ней – она занимает так много места, а новую в этой спешке купить даже не задумался
«Просто потрясающе...» – пронеслось в его мыслях. Нужно будет завтра же сходить на базар и купить новую. Придется снова просить Хайтама, хотя у этого засранца в комнате наверняка такой же аскетичный набор, и подушки, скорее всего, тоже нет. Значит, придется идти обоим.
За стеной в это время воцарилась полная тишина. Аль-Хайтам в своем пока еще пустом книжном царстве тоже погрузился в сон. Несмотря на отсутствие подушки, Кавех закрыл глаза, слушая дыхание спящего дома. Он засыпал с мыслью, что завтрашний день принесет новые споры, новые расчеты и, возможно, еще одну каплю той иррациональной теплоты.
Комментарии