...За стеной в это время воцарилась полная тишина. Аль-Хайтам в своем пока еще пустом книжном царстве тоже погрузился в сон. Несмотря на отсутствие подушки, Кавех закрыл глаза, слушая дыхание спящего дома. Он засыпал с мыслью, что завтрашний день принесет новые споры, новые расчеты и, возможно, еще одну каплю той иррациональной теплоты.
morning...
Первое утро в новом доме не имело ничего общего с идиллическими картинами из романов, которые Кавех иногда пролистывал в библиотеке, мечтая о покое. Вместо мягкого золотистого света и пения птиц его встретила жестокая, сухая реальность.
Пробуждение было болезненным. Кавех открыл глаза и первым делом почувствовал, как в основание черепа впивается тупая, пульсирующая боль. Шея затекла так сильно, что любое мимолетное движение головой отзывалось резким прострелом в лопатку – сказывалось отсутствие подушки, о которой он так горько сокрушался перед сном. Матрас, предоставленный Академией, оказался по-канцелярски жестким, словно его набили не пухом, а старыми архивными ведомостями.
Кавех сел на кровати, щурясь от наглого восточного солнца, которое беспардонно заливало его «золотой ларец». Локация казалась чужой. Стены давили своей новизной и слоем вековой пыли, а во рту поселилось ощущение, будто он всю ночь жевал пергамент. Горло пересохло настолько, что даже попытка сглотнуть вызвала неприятный саднищий спазм
Его утренний ритуал превратился в настоящую борьбу за выживание. Зеркало в ванной встретило его отражением, которое Кавех предпочел бы развидеть: бледная кожа, тени под глазами и, самое ужасное – волосы. Его гордость, его золотистые пряди превратились в одно сплошное, запутанное гнездо. Вероятно, во сне он метался, пытаясь найти удобное положение, и теперь расплата была неминуема
— Ну почему... почему всё так сложно? — прохрипел он, хватаясь за гребень.
Следующие тридцать минут превратились в пытку. Расческа застревала в колтунах, Кавех шипел, чертыхался и едва не плакал от бессилия, буквально по миллиметру вычесывая узлы и активно выражая свою боль мимикой и дергаными расстроеными жестами. Когда он, наконец, привел себя в относительный порядок и заколол пряди привычными заколками, сил на то, чтобы просто улыбнуться своему отражению, уже не осталось.
Выйдя из ванной со злой моськой направился в сторону по коридору в сторону кухни, ведомый единственным желанием – утолить жажду.
На кухне уже царила атмосфера «идеального порядка», который мог поддерживать только один человек в этом городе. Аль-Хайтам сидел за столом, идеально прямой, как те самые несущие стены, о которых он твердил. В ушах – звуконепроницаемые наушники , в руках – очередной фолиант по лингвистике. Он выглядел так, будто проспал десять часов на облаке, а не в пыльном, необжитом доме
Кавех, не удостоив его даже кивком, прошествовал к крану. Вода показалась божественным нектаром, но едва жажда отступила, проснулся зверский голод. С надеждой он распахнул холодильник и замер.
Пустота.
Вчерашняя битва за «эстетичный ужин» закончилась тем, что они подчистую съели всё, что не оказалось на полу. Ни яиц, ни лепешки, ни даже завалявшегося кусочка сыра
— Ты издеваешься? – Кавех резко возмутился говоря, то ли с Хайтамом, то ли сам с собой. — Мы купили целую сумку продуктов, и где они?! Это ужас какой то! Даже яиц нет, хоть свои жарь, твою дивизию!
Его руки рисовали в воздухе круги негодования, но «ледяная статуя» за столом даже не шелохнулась. Хоть он и не обращался к Хайтаму явно, это игнорирование стало последней каплей для и так раздраженного архитектора.
Взгляд Кавеха упал на тарелку сожителя. Там, рядом с чашкой, наполненной тем самым дорогим кофе из Порт-Ормоса, лежал бутерброд. Последний. Единственный.
Одним стремительным движением Кавех цапнул бутерброд и, не давая себе времени на раздумья, откусил добрую половину. В то же мгновение он схватил чашку Хайтама и сделал большой глоток, чтобы протолкнуть сухомятку.
Ошибка была фатальной.
Кофе, за который Хайтам отдал половину кошелька, оказался настолько концентрированным, горьким и насыщенным, что у Кавеха буквально свело челюсть. Это был не напиток, это был жидкий свинец с привкусом пережаренной земли и академического высокомерия
— Кха-кха! – Кавех поперхнулся, его лицо исказилось в гримасе ужаса.
Бутерброд выпал из рук, приземлившись обратно на стол, как полагается, вниз маслом, а сам архитектор согнулся в кашле, яростно размахивая руками.
— О боже! – вскрикнул он, как только смог дышать. — Как?! Как ты вообще пьешь эту дрянь?! Это же яд в чистом виде! Мы потратили на это состояние, Хайтам! На эти деньги можно было купить нормальной еды на неделю, а не этот гудрон!
В этот момент Аль-Хайтам медленно, с достоинством, которое только сильнее раздражало, поднял руку и снял наушники. Он наблюдал за этой сценой с самого момента, как Кавех потянулся к тарелке. Его взгляд был раздраженным, в глубине бирюзовых глаз виднелась фрустрация, он полагался на этот бутерброд, а теперь он стал новым украшением для стола
— Во-первых, – ровно начал Хайтам, закрывая книгу, — воровство еды обычно приводит к непредсказуемым последствиям. Логично было предположить, что твой «нежный» вкус не оценит напиток, предназначенный для стимуляции мозговой активности, а не для эстетического наслаждения.
Он перевел взгляд на надкушенный бутерброд и едва заметно приподнял бровь.
— А во-вторых... если бы ты тратил меньше времени на жестикуляцию и больше на планирование бюджета, ты бы знал, что этот кофе – единственный эффективный способ пережить утро с сожителем, который начинает истерику раньше, чем успевает проснуться. Изза твоих импульсов я теперь останусь полуголодным.
Кавех, всё еще чувствуя на языке жгучую горечь «академического яда», замахнулся руками так активно, будто пытался разогнать невидимые тучи, сгустившиеся над его многострадальной головой.
— Твоя «стимуляция мозга» больше похожа на попытку добровольного отравления! –выкрикнул он, едва не задевая краем рукава злосчастную чашку. — Как можно быть таким гением в лингвистике и таким полным профаном в элементарном гуманизме к собственному желудку? Это просто невыносимо!
Он замолчал, тяжело дыша и окинув яростным взглядом кухню, которая в его глазах сейчас олицетворяла всю несправедливость вселенной. Взгляд Кавеха нехотя опустился на стол: там, сиротливо прилипнув к столешнице, лежала обслюнявленная половинка бутерброда, а рядом стояла чашка, которую он рефлекторно отставил в сторону, как только легкие обожгло кашлем.
— И что теперь делать? – уже тише, с надломом в голосе, произнес он, чувствуя, как утренняя бодрость окончательно сменяется опустошением. — Переться голодным как собака на базар снова? Чёрт побери, Хайтам, у меня даже сил нет злиться на твою невозмутимую физиономию!
Аль-Хайтам, хранивший до этого момента пугающую неподвижность, лишь медленно выдохнул. Он не стал комментировать гибель своего завтрака или состояние чистоты стола. Вместо этого он спокойно протянул руку, взял чашку и одним долгим глотком допил остатки своего почти остывшего кофе, даже не поморщившись.
Встав со стула с тем самым видом человека, который готов устранять любые помехи в графике, он коротко бросил:
— Идём. Ожидание еды в пустом доме не наполнит твой желудок энергией.
Их повторный выход на базар был куда более деловым и менее экспрессивным, чем вчерашний. Хайтам, явно не довольный от утреннего выпада сожителя, на этот раз не спорил из-за каждой монеты, а Кавех, придавленный голодом и ноющей шеей, сосредоточился на главном. Они методично обходили лавки, на этот раз закупаясь с запасом: в корзинах оказались и нормальные овощи, и свежий хлеб, и даже десяток яиц, наличие которых теперь казалось Кавеху высшим благом цивилизации
Обратный путь прошел в относительной тишине. Как только ключ в замке провернулся, Кавех, не дожидаясь, пока Хайтам снимет свои наушники, буквально выхватил тяжелые пакеты
— Я больше не выдержу ни секунды этой голодовки! — пробормотал он, скрываясь в глубине коридора
Добежав до кухни, он с грохотом опустил пакеты на стол и принялся лихорадочно рыться в них. Его пальцы дрожали от нетерпения, пока он выискивал хоть что-то, что можно было проглотить немедленно, не тратя драгоценные минуты на «архитектурные планы из овощных обрезков» или сложные соусы. Поиск чего-то максимально быстрого и съедобного стал для него главной миссией этого утра, отодвинувшей на второй план даже желание поспорить о целесообразности покупки дорогого кофе
Порывшись в сумке с лихорадочным блеском в глазах, Кавех наконец нащупал крупный, пупырчатый огурец. Быстро сполоснув его под струей прохладной воды, он с жадностью вгрызся в сочную мякоть. Громкий, сочный хруст разнесся по кухне, и Кавех зажмурился: первое острое чувство голода, терзавшее его всё утро, начало медленно отступать, сменяясь приятной свежестью.
Вскоре на кухню вошел Аль-Хайтам, неся оставшиеся покупки. Не говоря ни слова, они приступили к методичному заполнению пространства продуктами, превращая пустой «шаром покати» дом в место, пригодное для жизни
Холодильник, еще утром зиявший стерильной белизной, стал быстро наполняться:
То что не требовало холода быстро нашло свои места на рабочих поверхностях и открытых полках: несколько пышных лепешек и поджаристый хлеб в бумажном пакете заняли почетное место в центре стола.
Кавех с особым трепетом расставил баночки с пряностями: золотистую куркуму, ароматный кумин, сушеный барбарис и острую паприку. Рядом пристроились бутылки с золотистым оливковым маслом, и контейнеры с отборным рисом и чечевицей.
Когда сумки опустели, кухня преобразилась, наполнившись продуктами, которые Кавех, кажется, уже начинал поглощать взглядом ещё в процессе расстановки. Острое чувство голода слегка притупилось после огурца, но желудок всё ещё требовал полноценного топлива
Кавех принялся за дело с лихорадочной энергией, продиктованной спешкой и нежеланием снова выслушивать лекции о «нецелесообразности» долгого ожидания
Процесс готовки был лишён всякого изящества: Кавех крупно, почти агрессивно кромсал мясо и овощи, стараясь максимально ускорить процесс термической обработки. Пока сковорода разогревалась, он не удержался и отправил в рот несколько кубиков свежего сыра прямо с доски. А затем пару ломтиков хлеба... и огурцов... едва успевая споласкивать руки. Аромат поджаривающегося мяса в сочетании с кумином и паприкой начал заполнять кухню, вызывая у Кавеха новые приступы нетерпения. Кажется, он сейчас захавает это мясо вместе с вязким жевательным чугуном сковородки. По крайней мере, он таким выглядел. То и дело он в процессе готовки снимал пробу всего подряд, ловля на себе мимолетные красноречивые взгляды Аль-Хайтама.
Спустя полчаса, когда мясо наконец стало мягким, а соус – достаточно густым, они сели за стол. Это был их первый полноценный приём пищи в новом доме, лишённый вчерашнего надрыва и кулинарных катастроф. Наступила вязкая, спокойная тишина, прерываемая лишь стуком приборов. После обеда каждый, повинуясь новому правилу их странного сожительства, молча вымыл за собой посуду, ликвидируя следы недавнего хаоса
День начал плавно развиваться дальше, возвращаясь в русло академической рутины. Аль-Хайтам, уже успевший снова вооружиться книгой, небрежно, словно между делом, напомнил:
— Твой идеализм не аннулирует календарные даты. У тебя в портфеле всё ещё лежат три индивидуальных проекта для Кшахревара, и, судя по количеству пыли на тубусах, дедлайны по ним наступили ещё вчера.
Хайтам перевернул страницу, даже не поднимая глаз, но в его голосе прозвучала та самая холодная сталь, не терпящая возражений:
— Полагаю, тебе пора взяться за них самостоятельно. Я уже инвестировал достаточно времени в твой «фундамент», и я не собираюсь выполнять твою индивидуальную работу за тебя только потому, что ты не умеешь распределять время между саморефлексией и черчением
Кавех отреагировал на замечание Аль-Хайтама так, словно его ударили током. Его и без того натянутые после бессонной ночи нервы не выдержали очередного проявления холодного патернализма сожителя. Он резко вскинул руки, едва не задев пустую тарелку, и принялся яростно размахивать ими, вновь переходя на тот самый фальцет, который всегда прорезался в моменты крайнего возмущения.
— Строгая мамаша! Вот кто ты такой! – выкрикнул он, агитируя саму пустоту кухни свидетельствовать против этого плоского куска льда. Тебе доставляет физическое удовольствие тыкать меня носом в мои недоработки, да? Ты просто не можешь прожить и часа, не напомнив мне о сроках, как будто я сам не чувствую это давление!
Кавех впился взглядом в лицо Аль-Хайтама, которое оставалось пугающе неподвижным и лишенным малейшего раздражения, что обижало архитектора сильнее любого крика.
— Моя «капризность», как ты это называешь, – это забота о людях, которые будут жить в этих зданиях! – продолжал Кавех, чья натура всегда сочетала художественный перфекционизм с эмоциональной уязвимостью. — Если я трачу часы на доведение до идеала одной капители или изгиба арки, то лишь потому, что архитектура – это служение душе, а не просто холодный расчет. Но тебе, безэмоциональной машине, этого не понять! Тебе важен один бетон в стенах! Не было бы обоев и потолка в твоей конуре, ты бы даже бровью не повёл.
Аль-Хайтам лишь слегка наклонил голову, наблюдая за этой вспышкой экспрессии. Не дождавшись ответа, который мог бы послужить топливом для дальнейшего спора, Кавех развернулся и, громко топая по винтовой лестнице, скрылся в своей комнате.
До самого вечера дом наполнился специфическим шумом творческого процесса. Из-за двери «золотого ларца» доносился скрип перьев, шелест разворачиваемых свитков и периодическое ворчание архитектора, когда линии не желали сходиться под нужным углом. Кавех полностью погрузился в работу, пытаясь доказать – прежде всего самому себе – что его идеализм жизнеспособен. Однако его продуктивность была хаотичной: он то и дело прерывался, выбегая в коридор, чтобы заварить себе очередную кружку крепкого чая или перехватить мелкий перекус. Вместо нормальной еды в ход шли остатки хлеба и сухофрукты, съедаемые на бегу, лишь бы не отрываться от чертежей надолго.
Аль-Хайтам тем временем оставался верен своей натуре рационалиста. Он заперся в своем «склепе» на западной стороне дома, где царил полумрак, идеально подходящий для вдумчивого чтения книг по древней лингвистике. Его присутствие выдавал лишь редкий, почти неслышный шелест переворачиваемых страниц. Лишь изредка он показывался на свет, бесшумно проходя на кухню, чтобы восполнить энергетические запасы очередной порцией того самого горького кофе или остатками дневной трапезы, неизменно сохраняя вокруг себя кокон тишины, который так отчаянно пытался пробить шумный сожитель сверху.
Остаток дня прошел в атмосфере густого, почти осязаемого напряжения, которое обычно предшествует очередной буре. Когда сумерки окончательно поглотили коридоры дома, Кавех, вымотанный многочасовым сражением с чертежами и собственным перфекционизмом, спустился на кухню. Его вид был красноречивее любых слов: растрепанные золотистые волосы, пятна туши на пальцах и тот особый лихорадочный блеск в глазах, который появлялся у него после погружения в «художественный перфекционизм»
Под вечер они снова встретились у стола на кухне – два полюса, которые никак не могли найти точку покоя. Кавех нервно заварил себе чай, и, не в силах сдерживать накопившееся возбуждение, принялся ворчать, перемежая жалобы на усталость упоением от проделанной работы.
Архитектор жестикулировал свободной рукой, рисуя всяческие невидимые своды и ажурные конструкции которые он считал своим триумфом за сегодняшний день. Он с жаром описывал какую невероятную «красоту» привнес в один из чертежей, детально прорабатывая эстетику, которая должна была «служить душе» будущих жильцов. Его речь была наполнена идеализмом и верой в то, что каждая мелочь в его проектах жизненно необходима для создания «живой атмосферы»
Аль-Хайтам, который до этого момента молча пил свой кофе, методично поглощая информацию, поднял глаза от книги. Его голос прозвучал убийственно ровно, разрезая воодушевленный монолог Кавеха одним коротким вопросом:
— Ты хоть один из них закончил?
Тишина, воцарившаяся на кухне, была мгновенной и тяжелой. Кавех замер с поднесенной к губам чашкой. В этот момент до него дошло горькое осознание: несмотря на то, что он проработал весь день, буквально задыхаясь над кипой бумаг, он действительно не завершил ни одного конкретного проекта. Его внимание, как всегда, распылилось между обязательными заказами Кшахревара и личными изобретениями, в которых он снова и снова пытался достичь недостижимого идеала.
Это осознание снова триггернуло его, вызывая волну раздражения
— Опять... опять ты это делаешь! – выплеснул он, и его голос снова дал ту самую фальцетную трещину от обиды. — Ты, дурилка картонная с каменнным лицом просто не может иначе! Ты специально ищешь одни лишь слабые места, чтобы ткнуть меня в них носом
Кавех чувствовал себя эмоционально уязвимым и глубоко оскорбленным тем, что Хайтам, вместо того чтобы похвалить колоссальный объем проделанной работы и креативность его решений, снова свел всё к сухой «инженерной дисциплине» и срокам.
— Тебе наплевать на сам процесс создания, на ту искру, которую я вложил в каждый изгиб! – почти выкрикнул он, отставляя чашку так резко, что чай выплеснулся на блюдце. — Для тебя я просто неисправная машина, которая не выдала готовый результат к дедлайну!
Не желая продолжать этот безнадежный спор, где логика Хайтама снова выступала строгим, ледяным прессом для его чувств, Кавех развернулся и ушел к себе, оставив за собой лишь эхо своего возмущения и недопитый чай. Они снова разошлись не мирно, забирая с собой в комнаты горечь непонимания: один – запертый в своей безупречной рациональности, другой – раненный в своем вечном стремлении к красоте.
После того как Кавех, кипя от негодования, скрылся за дверью своей комнаты, на кухне воцарилась неприятная в этот раз тишина, которую Аль-Хайтам обычно ценил превыше всего. Он чувствовал разочарование и небольшое раздражения от очередной вспышки сожителя; для него это должно было бы быть лишь естественным следствием столкновения хаоса с порядком, но каждый раз выслушивать капризы Кавеха, кажется, не так легко, как он надеялся
Остаток дня Аль-Хайтам провел в строгом соответствии со своим внутренним графиком, который не могли поколебать даже драматические возгласы архитектора: первым делом Хайтам методично вымыл оставленную Кавехом чашку и вытер чайное пятно со стола. Он считал, что физический беспорядок напрямую коррелирует с когнитивными искажениями, и не мог продолжать работу в захламленном пространств
Вернувшись в свой «склеп», он не сразу взялся за книгу. Вместо этого он провел около часа за составлением личного реестра расходов и доходов, учитывая недавние покупки на базаре. Его «неумение сочувствовать» компенсировалось способностью просчитывать выживание их общего быта на недели вперед
Оставшееся время до глубокой ночи он посвятил сравнительному анализу диалектов пустыни, делая пометки на полях томика по древней лингвистике. Его концентрация была настолько абсолютной, что он вновь надел наушники, отсекая любые звуки, доносящиеся из комнаты Кавеха, – будь то скрип пера или нервные шаги и скрежет зубов от раздражения
Когда стрелки часов перешагнули за полночь, Хайтам решил, что дальнейшее бодрствование станет причиной снижения его эффективности завтра. Он бесшумно вышел из комнаты, чтобы проверить, закрыта ли входная дверь и погашены ли лампы на первом этаже. Проходя мимо двери комнаты Кавеха, он заметил тонкую полоску света, пробивающуюся снизу. Хайтам на мгновение задержался, вспоминая сегодняшнюю тираду архитектора о «красоте» и «душе», но лишь едва заметно качнул головой. Для него истина по-прежнему стояла выше чувств, хотя присутствие Кавеха в доме уже начало менять саму структуру его привычного одиночества.
Хайтам вернулся к себе, снял наушники и положил их на тумбочку рядом с книгой. Он лег в постель, ощущая ту же жесткость матраса, на которую жаловался Кавех, но для него это было лишь физическим фактом, не заслуживающим эмоциональной реакции. Они совсем забыли о подушках. Снова придется спать на этом жестком как воля Аль-Хайтама матрасе без подложки под голову.
Перед тем как окончательно погрузиться в сон, он подумал о том, что завтра ему всё же придется задуматься покупке подушки вместе с Кавехом – не из милосердия, а исключительно для того, чтобы утренние жалобы сожителя на боль в шее не мешали его собственному чтению за завтраком. Да и своя шея тоже не резиновая. С этой рациональной мыслью Аль-Хайтам закрыл глаза, и его дыхание вскоре стало ровным и глубоким, завершая этот длинный, нелогичный, но по-своему упорядоченный день.
Комментарии